Хранитель паноптикума (misteria) wrote,
Хранитель паноптикума
misteria

История одной автомашины, продолжение

К поездке в штаб фронта майор готовился, как к кругосветному путешествию. Целый день на кухне по приказу майора готовили провизию: пекли пирожки, жарили отбивные котлеты. Все это, завернутое в непромокаемую бумагу, в несметном количестве загружалось в машину.
Не только работники штаба, но и сам комбат вышел их провожать в далекий рейс. Элегантный, стройный, подтянутый, стоял он на крыльце штаба в новом безукоризненно сшитом кителе, в хромовых, начищенных до зеркального блеска сапогах, в лайковых перчатках, держа в одной руке стэк с позолоченной рукояткой, в другой - янтарный мундштук с незажженной сигаретой. Сбоку за ним чуть поодаль - Стась в матросском костюмчике, в бескозырке с лентами, из-под которой выбивались густые, золотисто-рыжие локоны и падали в беспорядке на ее плечи. Она распространяла резкий запах трофейных французских духов и улыбалась загадочной улыбкой Джоконды.
Иванов, держа в руках огромные, опечатанные сургучом пакеты, сел на заднее сидение, расположившись среди свертков провизии. Голосов сел за руль, майор пристроился рядом на переднем сидении. Комбат прощально помахал рукой.
Выпустив облако сизого дыма, машина двинулась в путь.



Широкое бетонное полотно автострады убегает назад. На предельно возможной скорости, плавно, без толчков, машина летит вперед, словно плывет по воздуху, едва качаясь колесами полотна дороги. Промелькнет над головой арка виадука, проскочит по соседней бетонной полосе встречная машина, и снова лес, подступающий к самой обочине, темные сосны, однообразные мрачные ели и встречный смолистый ветер.
С бешенной скоростью проносятся назад километровые столбы, указатели. Проносятся так быстро, что почти невозможно из разглядеть. Сосны вторят шумом проходящей машине, а вдогонку за ней катится и прыгает над лесом солнце.
Так вот она какая - Германия. Она цветет голубыми васильками, кудрявится серебристыми куполами берез. В тихие, прозрачные реки смотрит снее небо, и печальные ивы скопились над прудами. Зеленым морем колышится рожь, высокая и стройная, где-то в вышине поют-заливаются жаворонки.
Теперь такая она - Германия, ласковая и нежная. Как провинившаяся кошка ластится она к победителям и просит пощады. Теперь ей не до войны. Страшные самолеты и танки мрачными черными скелетами лежат по полям, по обочинам дорог. Разбитые заводы. Обезлюдевшие села. Метровые города.
Голосов резко затормозил. Машина остановилась.
Майор, уже было задремавший на переднем сидении, открыл глаза.
- Ну? - Спросил он, грозно посмотрев на Голосова.
- Камера спустила, товарищ майор...
- НУ?! - Еще более свирепо повторил майор свой вопрос.
- Менять надо...
- Запаска есть?
- Да, товарищ майор...
- Тогда в темпе! До обеда должны быть в штабе. Понял?
- Есть в темпе, товарищ майор!
Голосов полез в багажник за инструментами, а майор пристроился за его спиной, намереваясь то ли ему помогать, то ли давать руководящие указания.
Иванов решил размять ноги, затекшие от неподвижного сидения, и вылез из машины.
Не спеша, прогулочным шагом, направился он вперед, туда, где невдалеке под мостом голубела река.
Был изумительный день, солнечный, теплый. Теплый даже по нашим более строгим российским понятиям. Солнце приятно припекало спину, пахло полевыми цветами, в траве стрекотали кузнечики...
Так, не торопясь, прошел он полпути до моста, когда стала различима немецкая надпись на желтом дорожном указателе, которая извещала, что река называется Шпрее.
Мигом Иванов оказался на ее берегу.
Дело в том, что в последние год-полтора побывать на Шпрее - не на Одре, не на Эльбе, не на Дунае и даже не на Рейне - а именно на Шпрее, стало чуть ли не самым заветным желанием большинства военнослужащих Красной Армии. Побывать во что бы то ни стало в самом логове фашистского зверя, там закончить войну и с победой вернуться домой, и потом, и сразу после демобилизации, и много лет спустя, когда война станет уже легендой, говорить всем - жене, детям, внукам, друзьями, говорить всем, кто захочет слушать, говорить открыто и гордостью: "Да, я был на Шпрее. Я был в логове фашистского зверя. Я - один из тех, кто с победой окончил эту войну".
Припомнился старшина первой роты Устинов, которого пришлось оставить на берегу Вислы после того, как осколок авиабомбы попал ему в колено. На прощение он с горечью сказал Иванову: "Вот я и отвоевался! Теперь даже если меня вылечат до конца войны, на фронт я не попаду и до Шпрее не дойду. А ты, может быть, дойдешь. Плюнь тогда за меня в эту Шпрее".
Иванову было совершенно безразлично, где он закончит эту войну, и желание других повидать Шпрее казалось ему по-детски наивным. И все же, помимо воли, не раз у него возникала мысль: "А вдруг и на самом деле дойду!" И помимо воли сама Шпрее представлялась ему не обычной рекой, а чем-то ужасным, зловещим, как будто в ее русле текла не вода, а дымящаяся лава или по меньшей мере человеческая кровь.
И вот он стоит на самом берегу Шпрее. Странное смешение гордости и разочарование овладело им. гордости, потому что дошел. Он стоит на берегу Шпрее! Правда с опознанием почти на месяц, но это уже не существенно. Это, как говорят, - детали. Главное - дошел!
Разочарование потому, что Шпрее оказалась самой заурядной рекой. Даже не рекой, а речкой. Десятки, а, может и сотни таких рек пересек он по пути сюда, в Германию. Где - не поезде, где - на машине, а где и просто пешком. Названий многих из них он не запомнил, а на многие он даже не обратил внимания.
Голубой лентой вьется Шпрее среди полей, где наливается рожь, среди перелесков, где кудрявятся березы, возле ив, склонившихся над самой водой, широкой излучиной огибает луг, где мирно пасется стадо коров.
Коров пасут две девушки. Сидят они к Иванову спиной. Он не видит из лиц и не слышит их голосов. И все же он безошибочно по их позам, по манере одеваться определяет русских.
Вероятно, гонят они бездомных коров, собранных в стадо, на восток, на Украину, в Белоруссию, а, может быть, и дальше, в Россию. И будут они гнать этих коров еще долгие месяцы короткими переходами.
Синее небо висит над Шпрее. Звонко заливается жаворонок у берега, в прозрачной воде резвятся мальки. По зарослям незабудок летают разноцветные бабочки.
Теперь, что бы ни случилось, он, Иванов, был на Шпрее!
Не торопясь, пошел он назад, к машине. По свирепому взгляду майора, по нервным движениям петиных рук, выкраивающих лоскут из старой камеры, Иванов понял, что запасная камера, если она вообще была, оказалась в состоянии не лучшем, чем так, которая спустила.
- Перекуси, - сказал майор, - а то, может быть и не придется. Видишь, застряли...
Иванов развернул один из свертков, в которых оказалось несколько отбивных котлет, достал буханку хлеба и сел у обочины перекусить.
- Господин солдат, - сказал за его спиной голос на правильном немецком языке, - извините, что я к Вам обращаюсь...
Иванов обернулся и поднял голову. Перед ним стояла немолодая женщина в чистом опрятном платье и в брезентовых чувяках на деревянных подошвах на босую ногу. Клок бесцветных волос выбивался из-под платка и небрежно падал на бледную щеку. Лицо усталое, изможденное.
Голубоглазая белокурая девочка лет пяти с белым, как бы фарфоровым, личиком, с мелкими кудряшками волос, больше похожая на куклу, чем на ребенка, держалась за подол матери и тихо плакала. Мальчик чуть поменьше возрастом стоял поодаль и с любопытством разглядывал машину.
- Что Вы хотите? - Спросил Иванов.
Услышав немецкую речь, женщина приободрилась.
- Господин солдат! - Заговорила она тем приглушенным интимным полушепотом, к которому любят прибегать немки и который русские женщины почти никогда не используют. - Господин солдат, я и мои дети, - она взглядом окинула мальчика и девочку, - н ели уже три дня. Очень прошу дать мне кусочек хлеба...
Кто она? Работница, потерявшая на фронте мужа? Или крестьянка, согнанная поляками с насиженного места? Вряд ли. Слишком правильно, книжно правильно она изъясняется. Работницы и крестьянки предпочитают изъясняться на малопонятных местных диалектах. Может быть, жена какого-нибудь нацистского чиновника, сбежавшего на запад к союзникам от заслуженного возмездия?
Теперь это уже все равно. Все смешалось, спуталось... Война, даже не война, а никогда не виданное за историю Германии страшное поражение всех без разбору - и правых, и виноватых - выгнало из насиженных мест, низвергло на самые нижние ступени социальной лестницы и обратило некогда гордый цивилизованный народ в толпу бездомных бродяг, скитающихся по дорогам в поисках куска хлеба и крыши над головой...
С минуту они молча смотрели друг на друга, люди разных миров. Потом Иванов разрезал белую буханку хлеба, положил на нее три отбивных котлеты и дал женщине.
- Возьмите, пожалуйста, - сказал он.
- Спасибо, - чуть слышно прошептала она, и по ее лицу пробежали слезы. Так же тихо, как появилась, исчезла она, словно растворилась в воздухе
- Кому дал? - Услышал Иванов сердитый голос майора. - Не видишь, что ли, что она - немка?
- Вижу, - сухо ответил Иванов. - Ну и что?
- А то, что война тебя ничему не научила, благодетель...
- Сейчас мир.
- Давно ли? Месяца еще не прошло...
- Детям даю, де-то не причем.
- Ну-ну, давай, благодетель. Посмотрю я на тебя, что ты запоешь, когда лет так через двадцать эти детки в тебя стрелять будут... будет тебе не причем.
Иванов молча пожал плечами и ничего не ответил.
- Ну, лезь в машину, благодетель, а то все наши припасы раздашь.
Снова гудит мотор. Снова убегают назад сосны, столбы и люди, бредущие по дороге.
Сколько их! Казалось, что в Германии живых людей не осталось. А теперь, чем дальше на запад, тем больше и больше. Женщины, старики, дети... изредка молодые мужчины. Кто - так, без ничего. Кто - с тачкой. Кто - с детской коляской. Куда-то бредут без остановки, везут жалкие остатки своего скараба...
Так вот какие они - сверхчеловеки! Еще какой-то месяц назад, когда тут, по берегам Шпрее, добивали последних гитлеровцев, еще представлялись они даже не людьми, а какими-то сказочными существами, инопланетянами...
Неприятное и даже какое-то постыдное чувство вызывают эти люди. Ничего похожего на радость победы, которую ждали четыре долгие года войны, которую предвкушали, о которой мечтали. Теперь людям нужен мир, всем людям всей земли, а не каким-то избранным. И то, что он, Иванов, едет сейчас, развалясь на заднем сидении трофейной машины, сытый, уверенный в завтрашнем дне, едет он, а не эти сверхчеловеки, не вызывает у него никаких приятных чувств...

Раньше в Клотце был военный городок. Всего лишь месяц назад маршировали тут солдаты личной охраны Гитлера. Теперь оставшиеся из них в живых сидят в лагерях военнопленных, а военном городке расположился штаб Первого украинского фронта.
В маленьких, увитых хмелем и диким виноградом особняках, в казармах и других помещениях удобно разместились многочисленные отделы штаба. Сам маршал Конев живет и работает здесь! Сколько машин ежедневно прибывает сюда и убывает отсюда! Другие ждут своих хозяев в тенистых аллеях парка, на зеленых лужайках городка.
Целый день до вечера майор и Иванов ходили по отделам штаба прежде, чем, усталые, они, наконец, добрались до своей машины.
- Спать! - Сказал майор, расстилая на траве ковер. - Спать! Завтра поедем в Дрезден смотреть город, а сейчас - спать.
Тихо шумят сосны, навевая печаль. Яркие ночные звезды купаются в ветвях берез, что склонились над чугунной решеткой сада. И березы такие же, и звезды такие же, как там, дома, на Родине.
Перезваниваясь и мигая разноцветными огнями, уходят трамваи под гору, туда, где за лесом в буйном море огней, охватив собой полгоризонта, раскинулся огромный, пока еще таинственный и незнакомый Дрезден - древняя столица Саксонии. Заводские трубы, тонкие шпили соборов и темные силуэты башен чуть заметно выступают сквозь дымку ночного тумана. Завтра они поедут туда смотреть новый для себя город и пить пиво, равному которому, как говорят, нет нигде в мире.
А сейчас - спать. Какие сны навевает ночная прохлада и сдержанный шепот берез? Какие радости или печали уготовит завтрашний день?
Первым открыл глаза Голосов. Яркое солнце играло на каплях росы. Пели птицы.
Голосов сладко зевнул, потянулся до треска в суставах и вдруг вскочил на ноги: у машины ковырялись незнакомые полковник и подполковник.
- Ты только посмотри, - говорил полковник подполковнику, - и вмятина та, и царапины те... Васька! - Крикнул он стоящему рядом сержанту. - А ну посмотри. Она?
- Не могу знать, товарищ полковник!
- А ты получше посмотри.
- Вроде она. А вроде и не она. Та была серая. А эта...
- Серая! Перекрасили, сволочи. А ты ковырни. Да не бойся, сильнее. Ну? Видишь, из-под низу серая. Она!
- Что Вам, товарищ полковник, у нашей машины надо? - Не совсем почтительно спросил Голосов.
- Чей это "Опель"?
- Это не "Опель", товарищ полковник. Это "Ганомаг".
- Не втирай мне очки! И не принимай меня за дурака! Думаешь, в марках машин я не разбираюсь? Чья машина?
- Наша, товарищ полковник.
- Ваша?! Давно ли вашей стала? А, ну, выкидывай барахло! Живо! Ну, чего стоишь? Живо, говорю! Васька! Ва-а-аська! Следи за машиной, чтобы паразиты не смылись! Ежели что, из автомата пали!
- Что вам надо? _ Заорал майор, подскакивая к машине. - Отойдите от нашей машины!
- Документы!
- ЧТО?!!
- Документы, говорю!
- Какие документы?
- Документы на машину.
- Какие могут быть документы на трофейную машину?
- Машина не трофейная, а краденая.
- А Вы кто такой, товарищ полковник?
- Хозяин этой машины.
- Хозяин этой машины, если жив, сидит сейчас в лагере военнопленных. Или смотался к союзникам...
- Вот что, майор, хватит мне мозги полоскать! Следуй а мной!
- Куда? С какой стати? Вы ответите, товарищ полковник, за самоуправство!
- Следуй за мной, говорю!
- Никуда я не пойду, - запротестовал майор, однако послушно поплелся за полковником.
Его не было часа полтора. Вернулся угрюмый и злой.
- Все пропало, - сказал он. - Сам Конев приказал вернуть машину.

Лишь на третий день к вечеру, усталые, измученные, на случайном попутном транспорте добрались они, майор и Иванов, до штаба. Голосова оставили в Дрездене караулить вещи.
В штабе под звуки джаза, которые изрыгал из себя приемник, курил Хохлов, развалясь в кресле. Переводчица из комендатуры, молодая, чернобровая, краснощекая, очень симпатичная девушка, которая принесла в батальон пакеты, при воде майора смутилась и заспешила к выходу.
- Ну, как поездка, товарищ майор? - Спросил Хохлов.
- Мечта, - хрипло ответил майор. - А тут что нового? Моя Груня, надеюсь, не сбежала?
- Так точно, товарищ майор, сбежала.
- Что?!!
- Сбежала, говорю...
- Как она могла сбежать? Ведь я ее, дуру, запер!
- Через окно. Спрыгнула и ушла в лагерь.
- Со второго этажа?
- А что делать, товарищ майор, ведь пить-есть ей надо?
- А где она сейчас?
- Я же сказал, в лагере. Вам вернуть ее, товарищ майор?
- Не надо. Ушла, и черт с ней. Даже хорошо, что ушла. Потому как, надоела. Не баба, подушка, холодец какой-то. Что есть, что нет - один черт! Вроде, как пустое место... Другую найдем, получше. Вот что, Хохлов! Пиши записку об арестовании Умникова и Синичкина на десять суток простым арестом. Ну, чего уставился? Я не шучу. Пиши, арестованы мной...
- За что, товарищ майор?
- За кражу машины. Машину они, оказывается, не нашли, а уворовали. Да, уворовали! И где - в штабе фронта. Чуть ли не у самого Конева! Пусть посидят. Чтобы неповадно было воровать!


1945 год, ноябрь, село Зайтендорф.

В дальнейшем при перепечатывании слегка был откорректирован стиль.
Subscribe

  • (без темы)

    Есть люди, по которым я остро, надрывно, бесконечно тоскую. Они как-то побыли возле меня, прошли сквозь меня и ушли, радостно жить свою волшебную…

  • (без темы)

    Друзья! В связи с тем, что мой помощник внезапно решила связать свою жизнь с Газпромом, ищу себе нового помощника. Что делать? Делать техническую…

  • (без темы)

    Ехала в метро и думала о том, что душа, очищающаяся страданиями - это какая-то невыносимая чушь. Душа не страданиями очищается, а избавлением от…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments